НовостиФорумПишите намФотогалереяПоискАрхив

Три парада – три Украины

Выходные на Украине ознаменовались двумя парадами, в субботу неонацистов в Мариуполе и в воскресенье представителей ЛГБТ в Киеве.
Подробнее »

 
СОН В ЛЕТНЮЮ НОЧЬ НЕ ПО ШЕКСПИРУ
Отрывок из романа «Фарбус». В.Гой.
Из дверей многочисленных баров и ресторанчиков на улицы старого города выходили припозднившиеся клиенты и брели на стоянки такси. Торговля здесь шла, как на восточном базаре: «Мне в Юрмалу!» «Тридцатник.» «Больно дорого!» «Вокзал рядом, электричка утром, всего хорошего!» «Ладно, поехали.»
Ночные таксисты по полной программе выжимали из кошельков своих клиентов оставшиеся деньги. Немного потоптавшись на стоянке, тщательно проверив бумажник и порывшись в карманах, я ещё раз убедился, что полностью пуст, как последний стаканчик, который пропустил перед самым уходом из бара. Куда можно податься в полвторого ночи, когда до дома двадцать пять вёрст, а в кармане какие-то крошки и бесполезные клочки бумажек с чьими-то телефонами, зашифрованными мужскими именами.
Валик – вполне возможно, что это Валентина, Вася – наверное, какая-то Василиса, но я сразу отбрасываю эту версию – такое имя я бы запомнил. Марк – наверное, Мария, и я с надеждой набираю её номер. И как же мне приятно слышать на моё приветствие «Ой, здравствуй! А что так поздно? Приезжай ко мне!» Пытаюсь определить местоположение возможной ночёвки: «А куда ехать?» Ответ перечеркивает мои надежды: «В Саласпилс! Давай быстрее, я буду тебя ждать!» – и нетерпеливо повесила трубку, готовясь встретить меня, не предполагая, что если я к ней пойду пешком, то стук в двери она услышит часиков в семь утра. «Вот дура!» – мысленно прощаюсь с ней, принимаясь снова разбирать бумажки.
Сергей – наверное, Света. Набираю номер, на той стороне, видно, стоит определитель и из трубки раздаётся рык какого-то разбуженного мужика: «Ты какого хрена сюда звонишь в два ночи?! Да я тебе башку отобью! Да я...»
«Ты, дядя, себе рога лучше отбей!» – отбрил я наседавшего с угрозами неизвестного и повесил трубку.
Делать было нечего, в июле ночи у нас тёплые, на небе полно звёзд, и я потихоньку побрёл в сторону православного собора, где надеялся прикорнуть на скамейке в парке. Хмель никак не хотел выветриваться из моей головы, и мне было хорошо.

Через пятнадцать минут я уже устраивался на скамейке возле памятника Барклаю Де Толли. С одной стороны памятника величественно вырисовывался во тьме православный собор, а с другой многоэтажная гостиница со стоящими вереницей свободных такси перед её ярко освещенным входом. Мне было досадно, что я совсем немного не рассчитал с финансами, и моей кроватью стала жёсткая каменная скамейка.
Вскоре машины рассосались и яркий свет погас. Я достал из внутреннего кармана охотничью фляжку с неприкосновенным запасом коньяка, открутил металлическую пробку, заменявшую рюмку, и, подняв ее за своего соседа Барклая, осушил её с превеликим удовольствием.
Пиджак невесть какая хорошая подушка, но в некоторых случаях очень даже неплохо. Я растянулся во весь рост и попытался заснуть. Как вдруг сквозь полузакрытые глаза мне показалось, что голова памятника, до тех пор направленная в сторону собора, почему-то была повёрнута ко мне. Ледяной холод сковал меня, словно я увидел ожившего мертвеца. Но полностью глаза не открывал и не шевелился. Потом памятник на своём постаменте присел на корточки и, повернувшись ко мне задом, стал с него слезать. Хмель сняло в одно мгновение, очень захотелось вскочить и рвануть что есть мочи в темноту парка, но тело не подчинялось, и меня всего колотило нервной дрожью.
Тем временем чугунный Барклай слез и встал рядом со скамейкой, всматриваясь в моё лицо: «Ну, хватит дурачком прикидываться! Сам виноват, что сегодня тут очутился! Хорошим коньячком попахивает, давненько такого не пробовал!» – на русском языке с чуть заметным немецким акцентом заговорил оживший герой двенадцатого года – «Как величать тебя, молодой человек?»
Мне не хотелось открывать глаза и отвечать на вопрос. Но в голосе слышались повелительные нотки, и, собравшись с духом, я сел, но посмотреть в лицо героя не хватало смелости. «Вова», – скромно представился я, упираясь взглядом в его сапоги. «Что значит Вова?! Не Вова – Владимир, владеющий миром! Чем занимаешься, Владимир?» – строго поинтересовался герой.
«Я, вообще-то, пишу немного и подрабатываю в ресторане». «Пишущий кельнер, значит?! Что ж, интересно! Я тут за эти года такого насмотрелся! Так что ты меня не удивил, даже порадовал!»
«А мне как вас величать?» – поинтересовался я.
«Знаешь, сейчас все эти превосходительства ни к чему, можешь величать меня Барклаем, или просто Богданом, это моё второе русское имя.»
Тут я снова достал фляжку и с уважением протянул генералу, впервые посмотрев на его лицо, и оно мне показалось не чугунным, а совсем живым. Он с достоинством принял протянутую ёмкость и, сделав большой глоток, крякнул от удовольствия: «Хорош, чертяка, почти как в наши времена!» Потом продолжил: «Раз в году, при чёрной луне, когда все жители города спят крепким сном, и мы знаем, что они не смогут нас увидеть, мы оживаем, чтобы можно было встретиться и обсудить, что произошло в мире за этот год».
«Как!?» – удивлённо воскликнул я. – «Другие памятники тоже оживут?». «Ну да! Слышишь, конь скачет по Бривибас? Это Петя!» – и тут же поправился: «Царь всея Руси Пётр Первый!». Издалека доносился тяжёлый топот копыт, и я сразу подумал о памятнике, недавно восстановленном известным меценатом. Опять стало страшно, я вспомнил, как царь-батюшка рубил головы непокорным стрельцам.
Из-под копыт его коня вылетали искры, он проскакал на красный свет светофора и осадил жеребца недалеко от нашей скамейки. Приподнявшись высоко на стременах, он огляделся и, заметив нас в темноте, направил коня к нам через клумбу с красными и белыми розами.
Барклай принял у него поводья, помог спешиться. Потом подвёл меня к помазаннику и представил: «Владимир, писатель, кельнер. Может, пригодится нам этой ночью, что-нибудь новенького расскажет. Он же живой ещё, не памятник, так что, я думаю, нам будет с ним интересно, ваше величество!»
Пётр нервно потеребил рукой ус: «А не проболтает кому? Не напишет потом рассказ какой? Может, погуляем сегодня, а потом я ему башку топориком тюк – и как не бывало», – и он вопросительно посмотрел на Барклая, поблёскивая в темноте глазами.
Я уже приготовился припустить через кусты, как на моё плечо опустилась крепкая рука, и они оба рассмеялись. «Не боись, не трону, тебе ведь всё равно никто не поверит, если расскажешь, то угодишь в дом для умалишенных!
А чем это так вкусно пахнет?» – полюбопутствовал государь.
И я с поклоном протянул ему фляжку. Он тоже крякнул от удовольствия и посетовал «Эх! Жаль, что мало!». Но тут Барклай предложил: «Петя, давай пешочком прогуляемся к Красным стрелкам, они обычно в этот день на троих соображают у Даугавы!»
«Не Даугавы, а Двины», – строго поправил его помазанник.
Мы уже собрались отправиться реке, как издали раздался быстрый топот чьих-то каменных подошв по асфальту, и через минуту из-за поворота появился сам Ильич. Запыхавшись от бега, он стал извиняться: «Простите, ребята! Меня же перенесли из центра за город, пока, зараза, добежишь, задохнуться можно!» – и, увидев меня, строго спросил, картавя: «В партии состоите? С какого года? Как обстановка в массах?»
Но государь его осадил: «Да успокойся ты! Тут власть уже другая – и не твоя, и не моя!» Ильич возражать не стал, но как-то ядовито ухмыльнулся. – «Ладно, ребята, не станем спорить, зайдём за лысым (так они любовно называли Райниса) и пойдём к стрелкам».
Ночной город будто вымер, и никто не видел, как я шагал по центральной улице в окружении легендарных фигур. Они рассматривали яркие витрины магазинов, недоумённо покачивая головами и бросая колкие реплики.
«Вы посмотрите на этих баб, кожа да кости, не за что взяться, у меня бы на такую не встал. Вот Катька моя из местных была, то, что надо, а эти на картинках – дрянь, наверное, не местные», – вёл беседу государь. «А вообще-то я бы сейчас не против кого-то окучить», – и посмотрел куда-то вверх. Там на высоком постаменте стояла Милда.
«Ты, Петя, можешь губу не раскатывать, она сейчас если и даст, то только американцу, ну, может, ещё англичанину!» – охладил пыл помазанника Райнис.
В разговор вступил Ильич: «Англичанину не даст!» – сказал он. – «Они как сюда приезжают, все на неё ссут. А может, и даст, кто ее знает, эту загадочную женскую душу». Они остановились под памятником и смотрели снизу вверх, как ветер развевает юбку Милды.
«А я бы засадил», – опять заладил государь. И тут с высоты в него полетела одна из трёх звёзд, которые символ свободы держала в своих руках, но царь ловко увернулся: «Проститутка заморская! Стерва продажная!»
«Пидераст великодержавный! Кровопиец!» – донеслось до них сверху.
«Я же тебе говорил», – сказал Райнис. – «Вот в прошлом году Русалочка приплыла из Копенгагена, там никаких проблем не было, одно слово – запад. Жаль, что у неё хвост вместо ног, но ничего, мы нашли выход из положения!» – сказал он мечтательно. – «Всё-таки хорошо, что рядом со мной Аспазию не поставили!»

Обычно, стоя на постаменте, три красных стрелка смотрят в разные стороны, но сейчас они сидели на берегу Даугавы возле горящего костра и передавали друг другу большую бутыль, наполненную мутной жидкостью.
Увидев Ильича, они вскочили и отдали честь, а он по-простому пожал каждому из них руку: «Как служба? Как народ? Ребята, я тут со своими. Выпить что-нибудь найдётся?»

Теперь у костра сидели уже восемь фигур, и каждый прикладывался по очереди к сосуду. А стрелки делились впечатлениями за прошедший год: «Кто цветы принесёт, кто бутылкой бросит» – всем мил не будешь. – «Тут, говорят, митинг какой-то был, недовольный народ, обворовывают его кровопийцы капиталистические!»
«Всем на хрен головы рубить! Проворовался – рубить, и будет полный порядок! Выдумали демократию, чтоб пиздить было легче!» – разошёлся самодержец.

Тут вдруг послышались тяжёлые взмахи чьих-то крыльев, и я со страхом посмотрел в тёмное небо. «Не бойся, это мужик с медвежьими ушами на личном драконе из Юрмалы летит! Вечно опаздывает, жертва зоофилии!» – объяснил один из красных стрелков – «Он мужик-то хороший, и животных любит! Говорят, его маминя с медведем баловалась. Результат налицо. То есть на уши! Не везёт его скульптуре – то меч украдут и вставят в руку морковку, то матерное слово напишут на постаменте. Одно слово – вандалы дремучие!»
Описав круг над честной компанией, дракон приземлился на трамвайных рельсах прямо у моста. Гремя мечом о доспехи, народный герой подошёл к костру, поприветствовав всех поднятой вверх рукой.
Мы раздвинули круг и протянули ему бутыль. Сделав мощный глоток, он даже не поморщился, потом положил к себе на колени голову дракона и стал чесать ему за ухом, а тот от удовольствия пускал дым через огромные ноздри. – «Слышал, тут непорядки какие-то? Говорят, дракон кровожадный появился с сотней голов, у народа кровь сосёт! Ничего не знаете? Может, пора ему башку свернуть?» и он, вскочив, махнул над головами своим огромным мечом. Дракон от страха распластался по земле и стал похож на огромную лягушку.
Героя сразу же успокоили: «Да не дракон это, свои у своих кровь и сосут!» Он вложил меч в ножны и разочарованный снова уселся в круг.
В это время со стороны железнодорожного моста подходили двое с красным флагом в руках, герои 13 января 1905 года. Эти гордо сели в стороне и от алкоголя отказались. Но потом заметили Ильича и подошли.
Вскоре появился памятник композитора Альфреда Калныньша, держа под мышкой голову известного собирателя народного фольклёра Кришьяна Барона, за которой успел забежать в Верманский парк. Калныньш, опасаясь мифического дракона, сел в отдалении. Голова из-под мышки читала неприличные народные дайны и издали дразнила дракона, правда, животное на это не обращало никакого внимания.

Подошёл революционер Петер Стучка, (он тоже обитал где-то не в центре), открыл свой каменный портфель и достал оттуда две бутылки ещё советской водки. Вся компания очень обрадовалась этому приятному сюрпризу. А потом он извлек оттуда ещё и барельеф композитора Вагнера и прислонил его к металлической ограде возле реки, объяснив собравшимся: «Мимо проходил, а он уж очень со мной в люди просился, надоело ему со стены на мир одним глазом смотреть!»
«Danke shon», – поблагодарил музыкант. «Я бы вам сыграл что-нибудь из своего, но извините, не на чем и не чем».
Вдруг раздался петушиный крик, все встрепенулись, испугавшись восхода, но барельеф немца успокоил «Это мои земляки из Бремена, так сказать, коллеги, и они непьющие!»
Подошли осёл, собака, кот и петух. Собака, устав стоять на спине осла, подбежала к дракону и стала пристраиваться к его ноге, возомнив себе невесть что! Это развеселило компанию и заставило снова о чём-то задуматься Петра. Поняв, что нога дракона – это обидная ошибка, пес стал ластилась к доброму Лачплесису. А кот взобрался на колени Калныньшу. Осёл сиял в свете костра натёртым до блеска бронзовым носом, задумчиво смотрел на воду и наслаждался тем, что на его спине нет трёх его товарищей. Петух показывал всем свою полную независимость и гордо расхаживал возле барельефа Вагнера.
Потом все опять вспомнили о каких-то возмущениях в народе.

«Там перед Домским собором памятник немецкому просветителю Гердеру стоит, он ближе всех к месту, где депутаты пасутся. У него хоть ног и нет, но голова хоть куда, пойдём, он нас просветит, что происходит», – предложил до сих пор молчавший Барклай.
Все ещё раз приложились к бутыли и отправились к Гердеру.
Просветитель обрадовался долгожданной встрече. Скульптор не изваял его в полный рост, а, решив сэкономить, сделал бюст, и бедняга не мог сам сдвинуться с места. Но поговорить был всегда рад: «У них всё здесь хорошо – и выпивают, и едят вкусно, дети у них учатся за границей, няни, гувернантки из Германии, дома у озера в Межапарке. Эти власть не отдадут, они же делать ничего больше не умеют, только свой народ грабить с умным видом. Тут надо идти за советом к Ильичу, он спец по классовой борьбе. Мне ли не знать, я же их разговоры слышу каждый день!»
«Значит, всё-таки пиздють?» – переспросил самодержец. Голова утвердительно кивнула и продолжила, но ее умные разглагольствования стали понемногу утомлять всею компанию, они аккуратно влили в голову из бутыли, и она заснула.
«А ну-ка я их всех, ворюг этаких,  своим мечом!» – опять занервничал народный герой, забывая, что он просто памятник.
Ильич окинул всех торжествующим взглядом: «Ну что, социализм хуже!? Там если что умыкнёшь, тебя быстро раком поставят!»
«И Милду бы поставили?» – поинтересовался государь, пребывая на своей волне.
«И даже саму Крупскую!» – подтвердил вождь пролетариата. У Райниса перед глазами пробежала картинка, как Крупская стащила со стола конфетку и строго была наказана Ильичом.
«Всё-таки, конечно, хотелось бы её окучить, она такая большая, неприступная, и, между прочим, на моём месте стоит. А ей надо было бы там лежать!» – обиженно бубнил помазанник.
«Не даст!» – отрезал Ильич. – «Ты ей не пара!».
«Но раньше-то дала бы! И любила бы!» – не успокаивался государь. – «Да и царица моя была из этих мест, из Митавы!»
«А ты ей кредит дай, как шведы, и пили сколько душа пожелает. Думаю, твоему сопернику Карлу, что в Стокгольме стоит, она бы не отказала!» – посоветовал мудрый Райнис. И у Петра появилась надежда.

На небе показались первые признаки восхода. Первым попрощался Ильич, ему далеко надо было бежать. Взмахнув крылами, унёс народного героя дракон. Потом ушли красные стрелки и герои пятого года. Композитор отнёс обратно в Верманский парк голову прославленного собирателя дайн и уселся на своё место у оперы возле городского канала.
Мы прошли мимо Милды, но она не удостоила нас даже взглядом. Вначале на постамент залез Райнис и замер скорбно замер. Потом государь вскочил на своего коня и поскакал во всю прыть, чтобы его не догнал восход. Барклай ловко по-солдатски подтянулся и встал в своей гордой позе. А я сел на свою скамейку и задремал.

Полицейский тронул меня за плечо, и я открыл глаза. Было уже светло. «А ты, случайно, не из тех будешь, что бардак тут вчера в Старом городе устроили?!» – строго спросил меня страж закона.
«Не, что вы, я ж ещё из советских, из стада, мы не выступаем! Отдыхали вот тут с Барклаем и с Райнисом», – не успев отойти ото сна, начал я трусливо оправдываться, но вовремя остановился, не успев приплести сюда еще и Ленина с царем. Он пристально посмотрел прямо мне в глаза: «Да! Видно, ты не из таких будешь, духом слабоват!» – и, оставив меня в покое, пошёл дальше по парку.

Вспоминая свой удивительный сон, я медленно побрёл к работе в Старый город и вдруг увидел возле памятника Свободы подъёмный кран и толпу людей. Наверное, опять будет митинг недовольных, мелькнуло в голове. Но подойдя поближе, я увидел, а вернее мне показалось – что у Милды не хватает в руках одной звезды...

19.02.2009                                                                                                                                         

 

Вернуться назад Версия для печати
 
 
 
В случае опубликования материалов ссылка на "Riga.Rosvesty.ru" обязательна.
Федеральный еженедельник «Российские Вести»
Все права защищены 2006 ©